3ve3da.jpg  [ХВВАУЛ-74] Харьковское Высшее Военное Авиационное ордена Красной Звезды Училище Лётчиков ВВС
им. дважды Героя Советского Союз
а С.И. Грицевца
homemail
< Март 2012 >
П В С Ч П С В
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 25
26 27 28 29 30 31  
Сообщения чата
Сейчас 334 гостей и 1 пользователь онлайн
  • admin

ПРАВДА ИСТОРИИ PDF Печать E-mail
Рейтинг пользователей: / 7
ХудшийЛучший 
Автор: Юрий Фёдоров   
1054.jpg
ЗЛО, ТВОРИМОЕ ЛЮДЬМИ
(ЗА ЧТО КОМАНДУЮЩИЙ ВВС П. ЖИГАРЕВ В САМОЕ ТЯЖЁЛОЕ ДЛЯ СТРАНЫ ВРЕМЯ БЫЛ СНЯТ СО СВОЕЙ ДОЛНОСТИ.
РАЗБИРАЕМСЯ В СТАЛИНСКОЙ ДОБРОТЕ...)

      Мне очень нравится писатель Николай Викторович Стариков. Это талантливый человек, историк, беллетрист, полемист, настоящий патриот России и сторонник объединения всего постсоветского пространства.
      Но вот не поддерживаю его мысли о замечательном руководителе и отце народов товарище Сталине. Вот всей своей душой против и отрицаю! А Стариков сейчас пишет книгу о Сталине, в которой, судя по публикациям писателя, восхваляет его мудрость и доброту. Приводит выдержки из воспоминаний людей, знавших Сталина, наблюдавших его. Только публикации сии однобокие, те из них, которые подтверждают собственные суждения Н. Старикова, другие игнорируются, отметаются, отбрасываются!
       На своём сайте Н. Стариков уже второй раз выставляет одни и те же воспоминания Главного маршала авиации А.Е. Голованова, которые трактует никак иначе, как доброту мудрого Иосифа Виссарионовича. Любые критические замечания по этому поводу на сайте Николая Старикова блокируются начисто!
      Что ж, поскольку речь идёт о руководителях авиации, мы решили опубликовать этот материал на нашем сайте. А заодно давайте поговорим о доброте товарища Сталина. Приведём последнюю запись в блоге Н.В. Старикова, а затем покажем документы, которые характеризуют настоящего Сталина-диктатора. Ну, оооочень доброго!
      Разбирайтесь, люди!


      Итак, слово писателю Н.В. Старикову. Он пишет:

      Давайте просто вспомним его. Его сейчас вспоминают всё чаще. Сталин становится всё актуальнее. А его поступки и решения, с каждым годом отделяющим нас от трагедии 1991 года, становятся всё понятнее и яснее.
      Но сегодня мы вспомним Сталина не как жесткого руководителя или великого организатора.
      Вспомним сталинскую доброту.
      А поможет нам в этом изумительная книга «Дальняя бомбардировочная...» Главного маршала авиации А.Е. Голованова, руководителя особой Авиации дальнего действия (АДД), которая подчинялась напрямую Сталину.
      Скажу сразу – это, вероятно, лучшая (здесь и далее выделено Н. Стариковым) книга о Сталине из тех, что мне довелось читать. Рекомендую всем в обязательном порядке. И намеренно не даю ссылки на тот эпизод, о котором пойдет речь. Потому, что нужно прочитать всю эту книгу.
      А теперь к делу.
443px_Stalin1_k.jpgjigarev_pf.jpg6d7cc65567da_k.jpg
1> Сталин И.В.
2>
Командующий ВВС РККА в самые трудные годы войны 1941-1942 гг. генерал-полковник авиации Жиигарев П.Ф.
3> Командующий АДД Главный маршал авиации Голованов А.Е..
 
О СТАЛИНСКОЙ ДОБРОТЕ
      Весна 1942 года, Красная армия и Вермахт готовы продолжить смертельную борьбу. Пройдет совсем немного времени и нацисты рванут к Сталинграду и Кавказу, а судьба войны опять повиснет на волоске.
      В небе почти полное господство немецкой авиации. Самолёты нужны, как воздух…
      Главный маршал авиации А.Е. Голованов вспоминает:

      «….Не помню точно день, но это, кажется, было, весной, в апреле, мне позвонил Сталин и осведомился, все ли готовые самолёты мы вовремя забираем с заводов. Я ответил, что самолёты забираем по мере готовности.
      — А нет ли у вас данных, много ли стоит на аэродромах самолётов, предъявленных заводами, но не принятых военными представителями? — спросил Сталин.
      Ответить на это я не мог и попросил разрешения уточнить необходимые сведения для ответа.
      — Хорошо. Уточните и позвоните, — сказал Сталин.
      Я немедленно связался с И.В. Марковым, главным инженером АДД. Он сообщил мне, что предъявленных заводами и непринятых самолётов на заводских аэродромах нет. Я тотчас же по телефону доложил об этом Сталину.
      — Вы можете приехать? — спросил Сталин.
      — Могу, товарищ Сталин.
      — Пожалуйста, приезжайте.
      Войдя в кабинет, я увидел там командующего ВВС генерала П.Ф. Жигарева, что-то горячо доказывавшего Сталину. Вслушавшись в разговор, я понял, что речь идёт о большом количестве самолётов, стоящих на заводских аэродромах. Эти самолёты якобы были предъявлены военной приёмке, но не приняты, как тогда говорили, «по бою», то есть были небоеспособны, имели различные технические дефекты.
      Генерал закончил свою речь словами:
      — А Шахурин (нарком авиапромышленности. – А.Г. ) вам врёт, товарищ Сталин.
      — Ну что же, вызовем Шахурина, — сказал Сталин. Он нажал кнопку, вошёл Поскребышев.
      — Попросите приехать Шахурина, — распорядился Сталин.
      Подойдя ко мне, Сталин спросил, точно ли я знаю, что на заводах нет предъявленных, но непринятых самолётов для АДД. Я доложил, что главный инженер АДД заверил меня: таких самолётов нет.
      — Может быть, — добавил я, — у него данные не сегодняшнего дня, но мы тщательно следим за выпуском каждого самолёта, у нас, как известно, идут новые формирования. Может быть, один или два самолёта где-нибудь и стоят.
      — Здесь идёт речь не о таком количестве, — сказал Сталин.
      Через несколько минут явился А.И. Шахурин, поздоровался и остановился, вопросительно глядя на Сталина.
      — Вот тут нас уверяют, — сказал Сталин, — что те семьсот самолётов, о которых вы мне говорили, стоят на аэродромах заводов не потому, что нет лётчиков, а потому, что они не готовы по бою, поэтому не принимаются военными представителями, и что лётчики в ожидании матчасти живут там месяцами.
      — Это неправда, товарищ Сталин, — ответил Шахурин.
      — Вот видите, как получается: Шахурин говорит, что есть самолёты, но нет лётчиков, а Жигарев говорит, что есть лётчики, но нет самолётов. Понимаете ли вы оба, что семьсот самолётов – это не семь самолётов? Вы же знаете, что фронт нуждается в них, а тут целая армия. Что же мы будем делать, кому из вас верить? — спросил Сталин.
      Воцарилось молчание. Я с любопытством и изумлением следил за происходящим разговором: неужели это правда, что целых семьсот самолётов стоят на аэродромах заводов, пусть даже не готовых по бою или из-за отсутствия лётчиков? О таком количестве самолётов, находящихся на аэродромах заводов, мне слышать не приходилось. Я смотрел то на Шахурина, то на Жигарева. Кто же из них прав?»

      Ремарка Н.В. Старикова:
      На фронте русских солдат утюжит немецкая авиация. А семьсот (!) самолётов на фронт не попадают.
      Возникает вопрос: кто виноват? И второй вопрос: что с виновником сделает Сталин?
      Снова слово <Главному> маршалу <авиации> Голованову:


      «И тут раздался уверенный голос Жигарева:
      — Я ответственно, товарищ Сталин, докладываю, что находящиеся на заводах самолёты по бою не готовы.
      — А вы что скажете? — обратился Сталин к Шахурину.
      — Ведь это же, товарищ Сталин, легко проверить, — ответил тот. — У вас здесь прямые провода. Дайте задание, чтобы лично вам каждый директор завода доложил о количестве готовых по бою самолётов. Мы эти цифры сложим и получим общее число.
      — Пожалуй, правильно. Так и сделаем, — согласился Сталин. В диалог вмешался Жигарев:
      — Нужно обязательно, чтобы телеграммы вместе с директорами заводов подписывали и военпреды.
      — Это тоже правильно, — сказал Сталин.
      Он вызвал Поскребышева и дал ему соответствующие указания…»
 
      >> [Внимание! Пропущено у Старикова. И читателю неясно, откуда появился в кабинете у Верховного этот персонаж и кто он такой. А между тем, это немаловажная вставка. Голованов пишет:
      «Жигарев попросил Сталина вызвать генерала Н.П. Селезнёва, который ведал заказами на заводах. Вскоре Селезнёв прибыл, и ему было дано задание подсчитать, какое количество самолётов находится на аэродромах заводов. Николай Павлович сел за стол и занялся подсчётами».] <<


      «Надо сказать, что организация связи у Сталина была отличная. Прошло совсем немного времени, и на стол были положены телеграммы с заводов за подписью директоров и военпредов. Закончил подсчет и генерал Селезнёв, не знавший о разговорах, которые велись до него.
      — Сколько самолётов на заводах? — обратился Сталин к Поскребышеву.
      — Семьсот один, — ответил он.
      — А у вас? — спросил Сталин, обращаясь к Селезнёву.
      — У меня получилось семьсот два, — ответил Селезнёв.
      — Почему их не перегоняют? — опять, обращаясь к Селезнёву, спросил Сталин.
      — Потому что нет экипажей, — ответил Селезнёв.
      Ответ, а главное, его интонация не вызывали никакого сомнения в том, что отсутствие экипажей на заводах – вопрос давно известный.
      Я не писатель, впрочем, мне кажется, что и писатель, даже весьма талантливый, не смог бы передать то впечатление, которое произвел ответ генерала Селезнёва, все те эмоции, которые отразились на лицах присутствовавших, Я не могу подобрать сравнения, ибо даже знаменитая сцена гоголевский комедии после реплики: «К нам едет ревизор» – несравнима с тем, что я видел тогда в кабинете Сталина. Несравнима она, прежде всего потому, что здесь была живая, но печальная действительность. Все присутствующие, в том числе и Сталин, замерли и стояли неподвижно, и лишь один Селезнёв спокойно смотрел на всех нас, не понимая, в чём дело... Длилось это довольно долго.
      Никто, даже Шахурин, оказавшийся правым, не посмел продолжить разговор. Он был, как говорится, готов к бою, но и сам, видимо, был удивлён простотой и правдивостью ответа.
      Случай явно был беспрецедентным. Что-то сейчас будет?!»

      Ремарка Н.В. Старикова:
      Ещё раз уточню ситуацию. Командующий ВВС генерал П.Ф. Жигарев прямо в кабинете Сталина нагло врал Верховному. 701 один исправный самолёт стоят на заводах, потому, что не присылаются экипажи, чтобы забрать эти самолёты.
      Весна 1942 года.
      Вот вы лично, что бы сделали на месте Сталина с генералом Жигаревым?


      «Я взглянул на Сталина. Он был бледен и смотрел широко открытыми глазами на Жигарева, видимо, с трудом осмысливая происшедшее. Чувствовалось, его ошеломило не то, почему такое огромное число самолётов находится до сих пор ещё не на фронте, что ему было известно, неустановлены были лишь причины, а та убежденность и уверенность, с которой генерал говорил неправду.
      Наконец, лицо Сталина порозовело, было видно, что он взял себя в руки. Обратившись к А.И. Шахурину и Н.П. Селезнёву, он поблагодарил их и распрощался. Я хотел последовать их примеру, но Сталин жестом остановил меня. Он медленно подошёл к генералу <Жигареву>. Рука его стала подниматься.
      «Неужели ударит?» — мелькнула у меня мысль.
      — Подлец! — с выражением глубочайшего презрения сказал Сталин и опустил руку. — Вон!»

      Н.В. Стариков:
      Сделал ли Сталин выводы из этого случая? Разумеется. В
апреле 1942 (маршал Голованов ошибся – дело было не в марте) Жигарев был снят с должности командующего ВВС РККА.
      Какая кара постигла того, кто держал на заводах семь сотен готовых самолётов во время страшнейшей войны? И при этом говорил неправду в лицо самому Сталину? Расстреляли?
      Вот информация с сайта концерна Туполева о судьбе генерала Жигарева: «В 1942-1945 гг. командовал ВВС Дальневосточного фронта. Во время войны с Японией – командующий 10 ЮВА. В 1946-1948 гг. – первый заместитель командующего ВВС. С мая 1948 года по сентябрь 1949 года – Командующий Дальней авиации. В 1949-1957 гг.  – Главком ВВС, первый заместитель Министра обороны СССР. В 1957-1959 гг. – начальник Главного управления ГВФ. С ноября 1959 года – начальник военной командной академии ПВО. Умер в 1963 году. Похоронен на Новодевичьем кладбище».
      Похоронен в звании главного маршала авиации. Спустя 21 год.
      Вот такая вот история о сталинской доброте, — пишет Николай Стариков.


      Тут Н.В. Стариков слегка лукавит. Написав, что Жигарев был похоронен в звании Главный маршал авиации (что приравнивается к Маршалу Советского Союза), писатель не указывает, что это звание П. Жигареву было присвоено в 1955 году, т.е. спустя два года после смерти Сталина! А у читателя невольно складывается впечатление, что столь высокое звание было присвоено добреньким И. Сталиным, который «простил» генерала за враньё. Даже Маршала авиации ему присваивали при Маленкове и Хрущёве, при Сталине он так и оставался генерал-полковником!
 
Послесловие: ЖИГАРЕВ Павел Фёдорович (1900-1963 гг.)
4.jpg
      Военачальник, Главный маршал авиации (1955 г.), член партии с 1920 г. Родился в д. Бриково Весьегонского района, окончил Романовскую церковно-приходскую школу Весьегонского уезда. С 1919 г. в Красной Армии.
      В 1922 г. окончил 4-ю кавалерийскую школу комсостава РККА, затем командовал кавалерийским взводом. С 1925 г. по личному желанию переведён в авиацию и направлен на учёбу. В 1927 году окончил Ленинградскую военную школу лётчиков-наблюдателей. Несколько лет был на преподавательской работе в военно-учебных авиационных заведениях. В 1932 г. окончил Военно-воздушную академию РККА им. проф. Н.Е. Жуковского, в 1933 г. адъюнктуру при ней. С 1933 г. – начальник штаба Качинской высшей авиационной школы лётчиков, тогда же и сам окончил её без отрыва от исполнения служебных обязанностей.
      В 1934-1936 гг. командовал авиационными частями, от отдельной эскадрильи до авиабригады. В 1937-1938 гг. находился в командировке в Китае, возглавляя группу советских лётчиков-добровольцев. Принимал участие в боевых действиях Японо-китайской войны на стороне правительственных войск Чан Кайши, организовывал отражение ударов японской авиации, противовоздушную оборону, обучение китайских лётчиков на советских самолётах.
      Действия П. Жигарева в Китае были оценены высоко, и после возвращения оттуда в сентябре 1938 г. он назначается начальником Управления боевой подготовки ВВС РККА. С 1939 г. – командующий ВВС 2-й Отдельной Дальневосточной Краснознамённой Воздушной армии (ОДВА). С декабря 1940 г. – первый заместитель, а с апреля 1941 г. – начальник Главного управления Военно-воздушных сил РККА. Генерал-лейтенант авиации (04.06.1940).
      Вскоре после начала Великой Отечественной войны на базе Главного управления ВВС был сформирован Штаб ВВС РККА, а П. Жигарев 29 июня 1941 г. назначен командующим Военно-воздушными силами РККА. Возглавлял Военно-воздушные силы в самый тяжёлый – первый период Великой Отечественной войны. Принимал непосредственное участие в планировании и руководстве боевыми действиями советской авиации в Битве за Москву. Генерал-полковник авиации (22.10.1941).
      В апреля 1942 года снят с занимаемой должности и назначен командующим ВВС Дальневосточного (тылового) фронта. С июня 1945 г. – командующий 10-й Воздушной армией. В августе 1945 г. войска армии участвовали в Советско-японской войне в полосе войск Второго Дальневосточного фронта в Маньчжурии, обеспечивая боевые действия на Сахалине и Курильских островах.
      В апреле 1946 г. Жигарев назначен первым заместителем командующего Военно-воздушными силами страны. С 1948 г. – командующий Дальней авиацией, заместитель Главнокомандующего Военно-воздушными силами.
      С сентября 1949 г. – Главнокомандующий Военно-воздушными силами. С апреля 1953 г. – Главнокомандующий Военно-воздушными силами, заместитель (с марта 1955 года – первый заместитель) Министра обороны СССР. Маршал авиации (03.08.1953). Главный маршал авиации (11.03.1955). С января 1957 г. – начальник Главного управления Гражданского воздушного флота СССР. С ноября 1959 г. – начальник Военной командной академии противовоздушной обороны.
      Награды: 2 ордена Ленина, 3 ордена Боевого Красного Знамени, орден Кутузова 1-й степени, орден Красной Звезды, медали...


      О наполненной приключениями жизни А.Е. Голованова можно прочесть на нашем сайте в эссе
Тайны Главного маршала авиации Голованова.

      Может быть, Сталин и простил Жигарева, но никогда вранья себе, любимому, не забывал! И далее Н.В. Стариков опять и опять предлагает читателям задаться вопросом: а как бы он поступил на месте Сталина с совравшим ему Командующим ВВС. Предполагается, что каждый из задумавшихся тут же даст ответ: расстрелял бы немедленно!
      А «добрый» товарищ Сталин не расстрелял, а только выгнал из кабинета и снял с должности! И даже не ударил! Какая доброта! А ведь мог! Безнаказанно! И генерал Жигарев стерпел бы! Но добрый Сталин не дал по мордасам генералу Жигареву, как прилюдно дал в морду генералу от ОГПУ Медведю на перроне вокзала в Ленинграде в 1934 г. за то, что тот не уберёг товарища Кирова! И даже не плеснул стакан горячего чая в лицо, как это однажды сделал с Берией! Какой он молодец, этот наш отец родной и учитель всего прогрессивного человечества! Уж мы-то в той ситуации на его месте!..
      Отсюда вывод Н.В. Старикова: сталинская доброта безгранична!

      Что ж, поговорим о сталинской доброте без границ...
 
«ДОБРОТА» ТОВАРИЩА СТАЛИНА: «БИТЬ, БИТЬ, СМЕРТНЫМ БОЕМ БИТЬ!»

      Однако сенсационные в своё время признания сталинских палачей рисуют подлинное звериное морло диктатора. «Дело врачей» показывает, что в последние месяцы жизни «отец народов» хотел взять с собой на тот свет как можно больше невинных людей и заставить их страдать. От избиений, под пытками, в кандалах!
      Публикуемые ниже материалы могут открыть глаза тем, кто продолжает отрицать персональное участие Сталина в преступлениях и пускает слюни от сталинской «доброты».

ЗАКАТ «ДОБРОГО» ТИРАНА
      Более отвратительную картину трудно себе представить. Престарелый диктатор с помощью подчиненного лично ему аппарата тайной полиции держит в страхе всё своё ближайшее окружение и творит беззаконие и произвол. А ведь речь идет не об узурпаторе латиноамериканского типа в какой-нибудь «банановой» республике. Перед нами руководитель крупнейшей державы, тот, чей культ насаждался агитпропом столь долго и столь усердно, что многие граждане его почти боготворили, а современные его почитатели искренне считают величайшим деятелем советской эпохи. Но знают ли они его настоящего? Его – человека, а не созданный о нем миф?
      Публикуемые ниже материалы могут открыть глаза тем, кто продолжает отрицать персональное участие Сталина в преступлениях и льют потоки слёз по «мудрости» и «доброте» «великого отца народов».
      В свои последние месяцы жизни, и об этом наглядно свидетельствуют документы, Сталин, как и прежде, цепко держал аппарат госбезопасности в своих руках. Часто пишут, дескать, в это время диктатор постепенно отдалялся от дел, власть ускользала из его рук… А иные договариваются и до того, что он чуть ли не был отстранён от власти своим же ближайшим окружением и отравлен. Одни приписывают сей «подвиг» всесильному Берии, другие – трусливому Хрущёву. Как бы не так! Подконтрольная Сталину, притом ему, ему и только ему, госбезопасность и была реальной властью, позволяющей моментально расправиться с любым, включая и членов Политбюро!
      И сегодня, читая свидетельства об этом периоде, поражаешься, сколько персональной жестокости, немотивированной злобы в последних сталинских указаниях! Он как будто чувствовал, как необратимо уходит жизнь и его время. И всё старался успеть ещё кого-то бросить в тюрьму, бить, пытать и расстрелять…
      Интересно, что, требуя применения пыток, Сталин ссылался на Ленина, внушая чекистам мысль, что такие методы необходимы и освящены авторитетом основателя советского государства. То, что в своё время председатель Совнаркома Ленин вникал во все основные детали деятельности ВЧК, порой лично писал Дзержинскому, кого немедленно арестовать, кого расстрелять, а кого можно и выпустить из тюрьмы, – было характерной чертой советской политической системы.
      Сталин действовал точно так же, он перенял и значительно усовершенствовал опыт повседневного руководства системой госбезопасности. И не важно, что Ленин не давал указаний о проведении пыток. (Может, не успел?) О бессудных расстрелах – сколько угодно, но не о пытках (по крайней мере, не приходилось видеть таких документов). Забыл Сталин и о том, что не мог Ленин, более года как покоившийся в Мавзолее, отдать приказ выбросить из окна здания ГПУ Б. Савинкова в 1925-м. Но он помнил главное: Ленин с врагами не церемонился и не связывал себя узами формальной законности. Сталин убедил и сам себя, и убеждал руководителей МГБ, что так было при Ленине, и так должно быть всегда! Более того, в своих трудах писал, что органы государственной безопасности будут существовать и после победы коммунизма во всемирном масштабе и после отмирания государства! (А как же иначе? Уж он, как никто в этой стране, прекрасно понимал: без сильной тайной полиции коммунизм существовать нигде не будет и рухнет в одночасье!) И до самой смерти Сталин считал себя (причём, искренне) марксистом и продолжателем дела Ленина. Тут нам, пожалуй, возразить нечего: действительно практика марксизма и дело Ленина этим и славятся!
      После смерти Сталина не нашлось никого из его окружения в Президиуме ЦК КПСС, кто решился бы на аналогичные злодейства, на продолжение столь открыто попиравшего законность репрессивного курса. Наверное, это наиболее наглядное свидетельство личного поражения Сталина, его политического проигрыша. Он слишком долго держал всех в страхе. И никто из его ближайших соратников не стал ему достойным и равным преемником в палаческом деле.
      Даже Берия, который сам когда-то на посту наркома внутренних дел выполнял сталинские преступные приказы. Он стал первым, кто кинулся разоблачать недавние преступления деспота. Именно он и распорядился провести расследование деятельности последнего сталинского министра госбезопасности С.Д. Игнатьева (с августа 1951-го по март 1953-го). Берия потребовал от Игнатьева объяснений по поводу ряда дутых дел, заведенных в МГБ по прямому указанию Сталина.
      Для визита к Игнатьеву отрядили начальника следственной части генерала ГБ Влодзимирского Л.Е. Он получил письменные объяснения и дополнения к ним непосредственно из уст бывшего министра госбезопасности.
      Реабилитация кремлёвских врачей состоялась 3 апреля 1953 г., и на следующий день об этом сообщили на первых полосах газет. Ещё через день Игнатьев был с позором изгнан из секретарей ЦК, а 28 апреля 1953 г. его вывели и из состава ЦК КПСС. Материалы об участии Сталина в беззакониях Берия рассчитывал использовать не только для расправы над Игнатьевым, но и в целях поднятия собственного авторитета – как поборника справедливости.
      По воспоминаниям Константина Симонова, с бумагами, подобранными Берией, начали было знакомить членов ЦК КПСС на Старой площади: «чтение было тяжелое», документы о непосредственном участии Сталина во всей истории с «врачами-убийцами» свидетельствовали «о его подозрительности и жестокости, граничащих с психозом». Но вскоре (сразу после расстрела Берии) их перестали давать. И когда Симонов рассказал об этом не успевшим прочесть Фадееву и Корнейчуку, тоже членам ЦК, вернувшимся из заграничной поездки, «у них глаза полезли на лоб».
      Как отмечает Симонов, «было очень страшно прочесть те документы, свидетельствовавшие о начинавшемся распаде личности, о жестокости, о полубезумной подозрительности, те документы, которые на неделю сунул нам под нос пресеченный кем-то потом Берия». Но чтение оказалось небесполезным; Симонов таким образом уже в 1953-м был подготовлен к тому «нравственному удару», который довелось пережить многим во время речи Хрущева на ХХ съезде.
      И сегодня эти документы – наглядное и убедительное свидетельство о силе и бессилии позднего Сталина, когда даже сотрудники аппарата МГБ понимали, как об этом писал в своей записке Гоглидзе, что их впрямую толкают на нарушение закона. Но ослушаться они не смели… Ну и чем не урок для дня сегодняшнего?
      Итак, слово документам, которых не оспорить никому!
 
И.В. СТАЛИН: «СЛЕДОВАТЕЛИ РАБОТАЮТ БЕЗ ДУШИ»

Министру внутренних дел СССР Л.П. Берии
О расследовании в МГБ СССР «дела врачей».

Совершенно секретно
26 марта 1953 года.
Товарищу Берия Л.П.
Объяснительная записка
начальника 3 управления МВД СССР С.А. Гоглидзе
(расстрелян по делу Берии одновременно с ним. – авт.)
 
02.jpg
      В связи с перегибами и извращениями, вскрытыми МГБ СССР по делу врачей Лечсанупра Кремля, арестованных чекистов и другим следственным делам, считаю своим долгом доложить Вам об обстоятельствах, приведших к столь серьёзному провалу в работе.
      Только осенью 1952 г. в связи со снятием бывшего начальника Лечсанупра Егорова и назначением на эту должность нового начальника товарища Куперина, я от министра госбезопасности товарища Игнатьева узнал, что якобы к руководству Лечсанупра Кремля пробрались нечестные люди, что следственными и агентурными материалами, материалами экспертизы доказано, что среди врачей и в первую очередь Лечсанупра существует вражеская группа, допускавшая преступное отношение к лечению руководителей Партии и Правительства и даже руководителей стран «народной демократии», представителей братских коммунистических партий и т.д.
      В последующее время мне постепенно из уст товарища Игнатьева и Рюмина стали известны некоторые подробности этого дела. В частности, мне сообщили, что Следственной частью по особо важным делам под руководством бывшего начальника Рюмина была проделана большая «работа» по изучению историй болезней многих ответственных товарищей, лечение которых велось в Лечсанупре Кремля, и что для решения возникших перед МГБ СССР вопросов была проведена медицинская экспертиза (при этом не одна), для чего привлекались проверенные и опытные врачи из разных городов Советского Союза, и что якобы от них зашифровывались все данные, позволяющие судить о личности больных, врачах и заинтересованных учреждениях.
      Рюмин даже похвалялся сложностью задач, решенных Следственной частью, и применением ряда оперативных комбинаций, позволивших ему разобраться в вопросах диагностики, качестве лечения, выявить лиц, допускавших преступное отношение к лечению руководителей Партии и Правительства, наносившее серьёзный вред их здоровью, а в некоторых случаях приведшее к преждевременной смерти (т. Щербакова, т. Димитрова, т. Жданова).
      В середине ноября месяца МГБ СССР были арестованы: бывшие начальники Лечсанупра Кремля Бусалов, Егоров, врачи Виноградов, Василенко, Майоров, Фёдоров, Карпай, Вовси, Коган и другие.
      В течение всей осени 1952 г., бывая на докладе у министра госбезопасности товарища Игнатьева, я не мог не обратить внимания на его крайне подавленное моральное состояние. На мои вопросы товарищ Игнатьев постоянно ссылался на крайне медленный разворот следствия по делу «О террористической деятельности врачей в Лечсанупре», что, несмотря на ежедневные очень строгие указания и предупреждения товарища Сталина, не вскрываются корни и первоисточники террористической деятельности врачей в Лечсанупре, не выявляются сообщники и организаторы совершенных преступлений.
      В связи с таким положением, говорил товарищ Игнатьев, товарищ Сталин работе МГБ дает резко отрицательную оценку.
      В первых числах ноября месяца товарищи Игнатьев, Рясной, я и Рюмин были вызваны в кабинет к товарищу Сталину в связи с заявлением работников разведуправления МГБ товарищей Кащеева и Галицина и получили указания подготовить предложения о реорганизации разведывательной и контрразведывательной службы МГБ СССР. Наряду с этим вопросом товарищ Сталин предъявил всем нам очень серьёзные претензии по ходу следствия врачей Лечсанупра Кремля.
      Товарищ Сталин указал, что следователи работают без души, что они неумело используют противоречия и оговорки арестованных для их изобличения, неумело ставят вопросы, не цепляются как крючки за каждую даже мелкую возможность, чтобы поймать, взять в свои руки арестованного и т.д. и т.п.
      К подобной оценке работы следователей и Следственной части по особо важным делам МГБ СССР товарищ Сталин возвращался постоянно как при личных вызовах, так и при телефонных разговорах со мной. Он никогда не имел ни тени сомнения по делу врачей Лечсанупра Кремля и считал, что это действительно действовала организованная террористическая группа и что благодаря политической беспечности, близорукости и благодушию работников МГБ, граничащих с преступлением перед Партией и Правительством, эта группа своёвременно не была разоблачена.
      Установилось определенное представление, что чекисты потеряли доверие Партии и Правительства и что прежде всего товарищ Сталин считал, что большая группа работников МГБ утратила политическое чутье, среди чекистов много карьеристов, шкурников, бездельников, ставящих своё личное благополучие выше государственных интересов. Короче говоря, нас считали вельможами, как нередко нам товарищ Сталин об этом говорил.
      Во второй декаде ноября месяца заболел товарищ Игнатьев и слег в постель. 20 ноября товарищ Сталин вызвал к себе в кабинет товарищей Огольцова, Питовранова и меня для рассмотрения представленного нами проекта организации Главного разведывательного управления. Обсуждение представленного проекта проходило в крайне острой и накаленной обстановке. На нас обрушился целый ряд обвинений, носящих политический характер.
      Если кратко их сформулировать, то они сводились к тому, что МГБ СССР допустило грубейшее нарушение в постановке разведывательной работы за границей, отказавшись от применения в борьбе с противником диверсий и террора, что мы, прикрываясь «гнилыми и вредными рассуждениями о якобы несовместимости с марксизмом-ленинизмом диверсии и террора против классовых врагов, скатились с позиции революционного марксизма-ленинизма на позиции буржуазного либерализма и пацифизма», что контрразведывательная работа внутри страны по борьбе с агентурой иностранных разведок также организована плохо и ведется неумело. Чекисты, будучи упоенными победами в Великой Отечественной войне и успехами коммунистического строительства, оказались пораженными идиотской болезнью благодушия и беспечностью, проявили политическую близорукость перед лицом вредительской и шпионско-диверсионной работы врагов.
      В ходе этих обвинений товарищ Сталин иллюстрировал свои выводы делом врачей Лечсанупра Кремля и делом Абакумова – Шварцмана и под конец приема обещал устроить чекистам «всенародную чистку» от вельмож, бездельников, перерожденцев и т.д.
      В этот же день было принято решение о назначении товарища Огольцова и меня первыми заместителями министра госбезопасности. В этой обстановке отказываться от назначения было невозможно, ибо это могло быть расценено трусостью и дезертирством.
      Мне как первому заместителю министра было поручено наблюдение за работой следователей по особо важным делам, имея в виду в первую очередь разоблачение вредительства врачей Лечсанупра. Меня также обязали обновить состав следователей по особо важным делам, исключив из него негодных, и заменить их новыми свежими следовательскими силами из периферийных органов.
      13 ноября был снят с должности заместителя министра и начальника Следственной части по особо важным делам Рюмин как не справившийся с работой (осерчал на него вождь и учитель, спросил, кем Рюмин был до работы в органах ГБ? Получив ответ, что бухгалтером в селе, приказал отправить его работать в колхоз на эту должность! – авт.), и Следственную часть временно возглавлял товарищ Соколов.
      Товарищ Соколов познакомил меня с ходом следствия по врачам Лечсанупра. От него я узнал, что ко всем арестованным врачам по прямому указанию товарища Сталина применены меры физического воздействия и им на руки надеты наручники и что в результате этого почти все арестованные дают показания о своём преступном отношении к лечению руководителей Партии и Правительства. Такие показания дали в октябре Егоров, Бусалов, Майоров и Федоров, а в ноябре Виноградов и Василенко.
      Указания о применении наручников и мер физического воздействия я сам лично слышал из уст товарища Сталина ещё до доклада мне об этом товарищем Соколовым. При этом для избиения арестованных по прямому указанию была выделена специальная группа не из числа следователей. (Вот так соблюдалась советская законность! – авт.)
      Через несколько дней после моего назначения первым заместителем министра мне позвонил товарищ Поскребышев и сообщил, что 1 декабря состоится Президиум ЦК КПСС, на повестке дня которого стоят два вопроса МГБ: «О вредительстве в Лечсанупре Кремля» и «О положении дел в Министерстве государственной безопасности» и что следует по этим двум вопросам представить на имя товарища Сталина докладные записки и мне быть готовым для доклада на Президиуме.
      1 декабря при обсуждении докладов на Президиуме и 5 декабря при принятии решения по докладам товарищ Сталин вновь и вновь с ещё большей силой повторил свои прежние обвинения об извращениях в работе, указывая на то, что мы забыли старые традиции чекистов, забыли, что с озверевшим классовым врагом нельзя бороться в белых перчатках, что мы хотим оставаться «чистенькими», не применяя активных средств борьбы в интересах социалистического государства, забыли указания Ленина и т.д. Не были обойдены следователи. Товарищ Сталин говорил, что мы располагаем не революционными следователями, что они «бонзы», паразиты, меньшевики, в работе не проявляют никакого старания, довольствуются только признаниями арестованных и т.д.
      Товарищ Сталин почти ежедневно интересовался ходом следствия по делу врачей и делу Абакумова – Шварцмана, разговаривая со мной по телефону, иногда вызывая к себе в кабинет. Разговаривал товарищ Сталин, как правило, с большим раздражением, постоянно высказывая неудовлетворение ходом следствия, бранил, угрожал и, как правило, требовал арестованных бить: «Бить, бить, смертным боем бить». (Вот бы в Гори, на родине Сталина, на его памятнике выбить все эти слова! – авт.) Мои замечания, что это может привести к смерти арестованного, что некоторые арестованные, как, например, Вовси, Коган, дают показания без применения репрессий – вызвали ещё большее раздражение и упреки, что его указания не выполняются.
      В такой ненормальной обстановке шло следствие. От меня требовали признательных показаний о злонамеренных действиях арестованных врачей во всех случаях смерти ответственных работников (товарищей Жданова, Щербакова, Димитрова, Толбухина, Ефремова и др.) или во всех случаях серьёзного заболевания (товарищей Андреева, Тореза, Токуда, Василевского, Говорова, Левченко и др.)*.
      Естественно, что эти требования товарища Сталина я доводил до следователей.
      Новые аресты производились без достаточных оснований, а порой без наличия какого-либо материала. Так были арестованы невропатолог Попова, отоларинголог Преображенский, терапевт Зеленин и др., на которых в МГБ не было никакого компрометирующего материала. Достаточно было какому-либо арестованному назвать нового врача, даже как участника консилиума, как правило, следовало указание товарища Сталина его арестовать.
      В связи с этим мною много раз задерживалась посылка тех протоколов, где проходили новые лица, или такие протоколы посылались с указанием, что прошедшие по показаниям лица взяты в активную агентурную разработку и что результаты будут доложены дополнительно. Но и это не всегда давало положительные результаты.
      Мне можно поставить совершенно естественный вопрос: как я оценивал дело врачей Лечсанупра?
      Должен по совести признаться, в глубине души я никогда не верил, что в Лечсанупре Кремля существовала и организованно действовала террористическая группа и тем паче, что она работала по заданию капиталистических разведок. (Тут замечательно выражение «по совести признаться» – неужели совесть ещё не была упразднена вместе с «буржуазным гуманизмом»? И ещё: «в глубине души не верил», но ведь делал! – авт.) К такому выводу я пришёл потому, что никто из арестованных сговора между собой не признавал, преднамеренное вредительство отрицал, а названные Виноградовым, Вовси, Коганом шпионские связи обрывались на умерших лицах.
      Единственным живым человеком, названным Виноградовым, оказался ранее арестованный и осужденный на 25 лет врач Берлин. Он был доставлен из лагеря в Москву, «признался» в своей шпионской работе и дал развернутые показания. Однако проведенная проверка показала их полную несостоятельность, поэтому протоколы показаний Берлина в инстанции не посылались.
      Ещё менее убедительны были показания о связи арестованных врачей-евреев с международной организацией «Джойнт». Все показания арестованных шли на Шимелиовича, расстрелянного по делу «Еврейского антифашистского комитета». Сами показания о шпионаже были явно неубедительными.
      Как мне стало известно, некоторые следователи в ходе следствия допускали явные нарушения советских законов: фальсифицировали показания арестованных, издевательски относились к ним, избивали их, хотя следователям делать это категорически запрещалось. (Вопрос: когда стало известно и что в связи с этими сведениями тов. Гоглидзе предпринял? – авт.)
      Всё это могло произойти в результате отсутствия постоянного контроля и наблюдения за следователями, что, несомненно, способствовало развитию у некоторых следователей низменных чувств и привело их к преступлению. Вины за всё это я не хочу с себя снимать, но должен сказать, и это могут все подтвердить, что во всех случаях, когда мне становилось известным неправильное поведение следователя с арестованным, я немедленно реагировал. (Любопытно, как? – авт.) Но что можно было сделать, когда были нарушены основы закона – узаконены наручники, кандалы, избиения, допросы без сна и отдыха. В этих условиях руководство не могло не утерять контроль за действиями своих подчиненных. (Можно и посочувствовать? – авт.)
Быв[ший] заместитель министра госбезопасности СССР
Гоглидзе
г. Москва
ЦА ФСБ. Ф. 4-ос. Оп. 11. Д. 1. Л. 315-322. Копия.
_____________________
      *Токуда Кюити (1894-1953 гг.) – Генеральный секретарь ЦК Компартии Японии.
      Торез Морис (1900-1964 гг.) – Генеральный секретарь ЦК Компартии Франции.
      Димитров Георгий (1882-1949 гг.) – Генеральный секретарь ЦК Компартии Болгарии.
      Ефремов А.И. (1904-1951 гг.) – заместитель председателя Совета Министров СССР.


И.В. СТАЛИН: «НАДЕЛИ ЕМУ КАНДАЛЫ?»

Министру внутренних дел СССР Л.П. Берии
О «деле врачей».

Совершенно секретно
27 марта 1953 г.
Лично тов. Берия Л.П.
Объяснительная записка
бывшего министра госбезопасности СССР С.Д. Игнатьева
(благополучно умер в своей постели в 1983 г. – авт.)
 
04.jpg      В связи с арестом врачей, обвиняемых в террористической деятельности против руководителей партии и правительства, докладываю Вам следующее.
      После выхода в свет постановления ЦК от 11 июля 1951 г., в котором давалась директива МГБ – вскрыть существующую среди врачей вражескую группу, проводящую вредительскую работу против руководителей партии и правительства, – в оперативных управлениях, имевших отношение к работе среди врачей, были просмотрены все дела на агентурно разрабатывавшихся врачей. Как показало изучение этих дел, МГБ не располагало сведениями о существовании среди врачей организованной вражеской группы.
      Имелись агентурные донесения и записи секретного прослушивания, указывавшие лишь на то, что некоторые из разрабатывавшихся врачей вели антисоветские разговоры, высказывали недовольство якобы официально проводящейся в СССР линией на ограничение прав для лиц еврейской национальности… Из имевшихся материалов было видно, что отдельные из разрабатывавшихся врачей и членов их семей вели клеветнические разговоры в отношении руководителей партии и правительства, высказывали по их адресу злые пожелания.
      В октябре 1951 г. об этом и было мною доложено товарищу Сталину на его вопрос: «Как идёт работа по вскрытию вражеской группы среди врачей?», который он задал мне по телефону с юга (Ахали-Афони).
      Моё сообщение вызвало резкое раздражение товарища Сталина, и он, упрекая в том, что «чекисты ни черта не видят дальше своёго носа, перерождаются в простофиль-обывателей, не хотят честно выполнять директив ЦК», потребовал принятия решительных мер по вскрытию группы врачей-террористов, в существовании которой, как он сказал, давно и твердо убеждён.
      Тотчас после этого разговора с товарищем Сталиным я пригласил к себе товарищей Гоглидзе, Огольцова, Питовранова, и мы решили создать во 2-м главном управлении группу оперативных и следственных работников, которая бы занялась внимательным изучением всех материалов, имеющихся на медицинских работников, и готовила бы в контакте с соответствующими отделами необходимые оперативные мероприятия по их дальнейшей разработке.
      За всё время существования этой группы ею никаких результатов достигнуто не было, и я до конца января 1952 г. почти при каждом разговоре с товарищем Сталиным выслушивал в связи с этим не только его резкую брань, но и угрозы примерно такого характера: «Если не вскроете террористов, американских агентов среди врачей, то будете там же, где и Абакумов!», «Я не проситель у МГБ! Я могу и потребовать, и в морду дать, если вами не будут выполняться мои требования!», «Мы вас разгоним, как баранов!» и тому подобные (между прочим, эта ругань и угрозы, как известно, продолжались и до последнего времени). (Вай! Общирнейшая сталинская доброта так и прёт из всех щелей, буквально из каждой фразы! – авт.)
      При этом товарищ Сталин неотступно требовал выяснить, кто умертвил товарища Жданова, товарища Димитрова? Кто вывел из строя товарища Андреева. А впоследствии такие же вопросы ставились в связи с болезнью товарищей Тореза и Токуда.
      До середины лета 1952 г. никаких сведений о врачах, которые бы хоть сколько-нибудь удовлетворяли товарища Сталина, мы представить не могли…
      В августе 1952 г. как-то зашёл ко мне Рюмин и сообщил, что он организовал медицинскую экспертизу для изучения препарата сердца товарища Жданова с целью выяснения или уточнения характера его заболевания и что эксперты дали заключение, отличное от заключения, составленного при вскрытии тела товарища Жданова в день его смерти. Рюмин заявил, что врачи, преступно относившиеся к лечению товарища Жданова, скрыли от правительства действительные причины его смерти и неправильность лечения, о чём ещё в 1948 г. сообщала врач Тимашук. Делая это заявление, Рюмин сказал, что эксперты – высококвалифицированные специалисты, но для того, чтобы был исключен обман с их стороны, он включил в их число врача, являвшегося агентом МГБ. Через два или три дня Рюмин представил составленную им по этому вопросу записку на имя товарища Сталина, которая и была послана.
      В один из воскресных дней (вечером) в конце августа 1952 г. товарищ Сталин вызвал меня на Ближнюю дачу и после очень резкого разговора о том, что чекисты разучились работать, ожирели, растеряли и забыли традиции ЧК времён Дзержинского, оторвались от партии, хотят встать над партией, – взял в руки записку о результатах экспертизы по препарату сердца товарища Жданова, спросил, кто проявил эту инициативу, и на мой ответ, что проделал это Рюмин со своими работниками, товарищ Сталин сказал:
      «Я всё время говорю, что Рюмин честный человек и коммунист, он помог ЦК вскрыть серьёзные преступления в МГБ, но он, бедняга, не находит среди вас поддержки, и это происходит потому, что я назначил его вопреки вашему возражению. Рюмин молодец, я требую, чтобы вы прислушивались к нему и приблизили его к себе. Имейте в виду – старым работникам МГБ я не очень доверяю».
      В этот раз я уже не пытался возражать.
      После этого товарищ Сталин сказал, что экспертизу как важное мероприятие надо бы провести сразу же после принятия решения ЦК, дал указание заменить Егорова, отправить в провинцию, а в пути или по прибытии на место арестовать и содержать в наручниках. Тут же было предложено создать комиссию ЦК по проверке работы Лечсанупра Кремля, заменить профессора Василенко, находившегося в Китае при товарище Токуда, а по прибытии его на территорию СССР арестовать, надеть ему наручники и доставить на самолёте в Москву. В этот же вечер я получил указание об аресте врача Майорова и жены Егорова.
      После этого товарищ Сталин не реже чем через день-два с пристрастием допрашивал меня, как выполняется его указание в отношении Егорова и Василенко. Вначале я докладывал, что Егоров сдает дела в присутствии комиссии ЦК, а вместо Василенко подбирается другой работник. В ответ на это меня и чекистов называли бегемотами, людьми, не способными быстро и добросовестно выполнять указания ЦК.
      После сдачи дел в середине сентября Егоров заболел и был помещен в больницу, где пробыл до второй половины октября. В связи с этим товарищ Сталин много раз обвинял нас, меня, в частности, в том, что мы уводим Егорова от ответственности, что болезнь Егорова – выдумка МГБ. Мне не раз было сказано, что я поплачусь головой за выгораживание Егорова. В конце октября Егоров поправился и был арестован, о чём было доложено товарищу Сталину, который тут же спросил: «Надели ему кандалы?» Когда я доложил, что в МГБ наручники не применяются, товарищ Сталин в ещё неслыханной мной резкой форме выругал меня площадной бранью, назвал идиотом, добавив, что «вы политические слепцы, бонзы, а не чекисты, с врагами так нигде не поступали и не поступают, как поступаете вы», и потребовал беспрекословно делать всё в точности, как он приказывает, и докладывать ему о выполнении.
      После ареста Егорова, Василенко, Майорова начались их допросы, руководство которыми товарищ Сталин приказал возложить на Рюмина, сказав при этом: «Вы (т.е. я) ни черта не понимаете в чекистском деле, и в следствии в особенности». Это указание мною было выполнено.
      Протоколы допросов арестованных врачей не содержали сведений, заслуживающих серьёзного внимания, и, будучи прочитанными товарищем Сталиным, вызвали его сильный гнев, ругань и угрозы по моему адресу, а также поручение передавать его указания работникам следственной части, что я и делал.
      Начиная с конца октября 1952 г. товарищ Сталин всё чаще и чаще в категорической форме требовал от меня, товарища Гоглидзе и следователей применять меры физического воздействия в отношении арестованных врачей, не признающихся во вражеской деятельности: «Бейте!» – требовал он от нас, заявляя при этом: «Вы что, хотите быть более гуманными, чем был Ленин, приказавший Дзержинскому выбросить в окно Савинкова? (!! – авт.) У Дзержинского были для этой цели специальные люди – латыши, которые выполняли такие поручения. Дзержинский не чета вам, но он не избегал черновой работы, а вы как официанты в белых перчатках работаете. Если хотите быть чекистами, снимите перчатки. Чекистская работа – это мужицкая, а не барская работа». (Здесь замечательна ссылка на Дзержинского, памятник которому на Лубянской площади в наши дни хочет восстановить префект ЦАО г. Москвы. – авт.)
      Я не считал возможным не выполнять требования товарища Сталина и поручил выделить для осуществления мер физического воздействия двух работников тюремного отдела, чтобы исключить (не допустить) участия в этом следователей. (Каков законник! А «доброта», сталинская «доброта» так и прёт! – авт.) Никто ни разу не сообщал мне, что кто-либо из следователей участвует лично в применении к арестованным мер физического воздействия или нарушает установленный режим для арестованных. (С информацией у тов. Игнатьева дело было поставлено явно плохо. – авт.) Никаких жалоб от арестованных врачей я не получал. По своей инициативе я не позволил применить эти меры ни к одному арестованному. Это делалось только после очень строгих требований товарища Сталина. (ах, какой добрый товарищ Сталин! – авт.)
      После снятия с работы Рюмина в первой половине ноября 1952 г. руководство следствием товарищ Сталин на одном из заседаний ЦК возложил на товарища Гоглидзе, 15 ноября я серьёзно заболел и вышел на работу только в последних числах января 1953 г.
      Как передавали мне товарищи Гоглидзе и Огольцов во время моей болезни, следствие по делу врачей по требованию товарища Сталина было особенно активизировано и направлялось лично им. Этот вопрос несколько раз обсуждался в ЦК, создавалась комиссия по выработке постановления.
      По рассказам товарища Гоглидзе, в этот период претензии товарища Сталина к следствию, равно как и к нему лично, резко усилились и возросли. Товарищ Сталин ежедневно и очень настойчиво требовал активизации допросов, арестов врачей и применения к ним мер физического воздействия.
      Что касается фабрикации следователями показаний арестованных, то этот вопрос у нас не возникал, так как перед посылкой протоколов допросов в ЦК я (когда был на месте) внимательно читал их и подробно расспрашивал, вначале Рюмина и Соколова, а затем товарища Гоглидзе, нет ли в них фальши, натяжек, неточных записей или извращения показаний арестованных? Во всех случаях я получал заверения в том, что всё обстоит благополучно, нарушений нет, допросы и составление протоколов контролируются прокурорами.
      Прокуроры никогда никаких протестов или предложений по этому вопросу не вносили. (Посмели бы! – авт.) Товарищ Гоглидзе говорил мне, что он в последние месяцы активного следствия лично допрашивал арестованных, присутствовал в порядке контроля на допросах, проводившихся следователями, и ни разу не высказал мне своёго сомнения или подозрения, что допускается нарушение закона. (Вряд ли это прекраснодушие, это – страх. – авт.)
      Полагаясь на большой опыт товарища Гоглидзе, зная его как чекиста-коммуниста и постоянно помня, что уже в 1951 г. ЦК сурово осудил фальсификацию протоколов допросов арестованных, допускавшуюся в МГБ, и строго наказал виновников этого зла и позора, я не допускал возможности повторения этих преступлений, тем более что после выхода в свет постановления ЦК от 11 июля 1951 г. по этому вопросу была проведена большая работа среди следственных работников как по партийной, так и по административной линиям.
      Относительно объективности информации.
      Я никогда не позволял и не позволю себе представлять Правительству и ЦК необъективную информацию. Я очень хорошо знаю цену правде. Но если в информации МГБ и могли иметь место неточности, то это могло быть лишь плодом излишне доверчивого отношения к тем людям, которые участвовали в подготовке такой информации и все сведения которых проверять я физически не имел возможности. (Прекрасный пример самообмана: тов Игнатьев «хорошо знает цену правде», подозревая при этом, что она неполная – то есть ложь. – авт.)
      По вопросам следствия товарищ Сталин приказал нам посылать материалы ему, сказав при этом, что он будет рассылать их членам Политбюро сам. Вносить какие-либо поправки и коррективы в записи следователей было категорически запрещено и добавлено: «Мы сами сумеем определить, что верно и что неверно, что важно и что не важно».
      До февраля 1953 г. мне и в голову не могло прийти, что информация, представляемая товарищу Сталину от МГБ, не всегда становилась известна руководителям Партии и Правительства. В феврале эта уверенность поколебалась в связи со следующим фактом.
      Товарищи Огольцов и Питовранов сообщили мне о том, что они имеют возможность попытаться произвести специальное мероприятие в отношении Тито. Я предложил им не предпринимать никаких мер в этом духе и доложил товарищу Сталину, который вызвал Огольцова и меня к себе и дал указание о том, что не надо торопиться, поручил вызвать к нему ответственного за это дело работника 1-го главного управления товарища Короткова, который находился в Австрии. Спустя 3-4 дня товарищи Огольцов, Коротков и я вновь были вызваны к товарищу Сталину. Выслушав товарища Короткова, товарищ Сталин предложил ему хорошо продумать этот вопрос и всем нам приказал «не посвящать в это дело никого больше, даже членов Политбюро». Товарищ Сталин добавил: «Если удастся это дело, то я им сам потом скажу».
      Сказанное выше дает мне основание думать, что ряд сообщений МГБ, посылавшихся товарищу Сталину, так же как и некоторые его важные указания нам, могли быть неизвестны другим руководителям Партии и Правительства.
      Вы видели, в каких условиях мне, не имеющему никакого опыта в чекистской работе, пришлось трудиться. (Бедный, бедный парень! – авт.) Вам также известно, что наши даже слабые возражения по любому вопросу вызывали сильное негодование и поток бранных слов с угрозами со стороны товарища Сталина. Трудно было работать и ещё тяжелее было выполнять указания, правильность и целесообразность которых часто вызывала сомнения. (Остаётся только сочувствовать! – авт.) Но у меня, как Вы видели, не было никакого выхода из положения, существовавшего в тот период.
      Я выполнял указания.
С. Игнатьев
ЦА ФСБ. Ф. 5-ос. Оп. 2 Д. 31, Л. 447–454. Копия. Машинопись. Там же. Л. 459-464. Подлинник.
 
Послесловие: Министр МГБ Игнатьев С.Д.

      О двойной игре Игнатьева, например, в «деле врачей» сообщил XX съезду Н.С. Хрущёв.
      «На этом съезде, — сказал Хрущёв, — присутствует в качестве делегата бывший министр государственной безопасности товарищ Игнатьев. Сталин ему резко заявил: «Если ты не добьешься признания врачей, мы тебя укоротим на голову» (Н.С. Хрущев, «Доклад на закрытом заседании XX съезда КПСС», стр. 44).
      Зная, что Сталин при всех условиях «укоротит его на голову», Игнатьев и стал вести двойную политику. Иначе его не было бы на съезде, которым руководило старое Политбюро во главе с Хрущёвым, Булганиным, Маленковым. Он, собственно, оказался и единственным уцелевшим руководящим чекистом из сталинского окружения: его заместителя Рюмина расстреляли, расстреляли его предшественника министра госбезопасности Абакумова со всеми его помощниками, расстреляли предшественника Абакумова, министра госбезопасности Меркулова расстреляли Берия со всеми его помощниками, ликвидировали министров внутренних дел и госбезопасности Круглова и Серова и всех их помощников, а вот Игнатьев остался жив (в 1974 году к своему семидесятилетию он даже получил орден!).
      Когда после смерти Сталина Берия объединил министерства госбезопасности и внутренних дел в одно МВД СССР и сам возглавил его, то Игнатьев получил лишь повышение – его сделали секретарем ЦК КПСС по госбезопасности! Столь удивительной способностью самосохранения, умением приспособляться к обстановке и обходить подводные рифы, да еще играть с таким огнем, как Сталин, мог обладать лишь исключительно талантливый партаппаратчик. Им и оказался Игнатьев. Более четверти века он работал внутри партаппарата на всех уровнях: в области (Башкирия), в республиках (Узбекистан и Белоруссия), в центре (ЦК КПСС). Он был более предан аппарату, чем лицам, даже таким, как Сталин. Он был не оппортунистом, а фанатиком аппарата. В этом, вероятно, и секрет его спасения. Естественно, что и в Министерстве госбезопасности он ощущал себя не профессиональным чекистом, а резидентом партаппарата, его посланником и исполнителем ею воли. Если интересы тайной полиции приходили в столкновение с интересами партаппарата, то люди типа Игнатьева становились на сторону партии, а партию олицетворял собою партаппарат. Однако личная диктатура Сталина требовала, чтобы не партия контролировала полицию, а, наоборот, полиция контролировала партию. И теперь, когда Сталин задумал новую чистку и против партии и против полиции, он невольно спровоцировал единение старых полицейских кадров со старыми партаппаратчиками, в результате чего ему и подсунули министром безопасности Игнатьева. Сталин принял нового главу тайной полиции в уверенности, что он его перекует по своему образу и подобию. И ошибся. Игнатьев оказался истинным сталинцем – двурушником. В силу этого Игнатьев был идеальным орудием на идеальном месте для организации заговора против Сталина...

 
И.В. СТАЛИН: «У ЧЕКИСТА ДВА ПУТИ – НА ВЫДВИЖЕНИЕ ИЛИ В ТЮРЬМУ»
 
Министру внутренних дел СССР Л.П. Берии

      О дополнениях С.Д. Игнатьева к его объяснительной записке
по «делу врачей».
      27 марта 1953 г.
      Товарищу Берия Л.П.

Рапорт
      начальника Следственной части по особо важным делам МВД СССР Л.Е. Влодзимирского
(расстрелян по делу Берии одновременно с ним. – авт.)
      
03.jpg      Докладываю, что по Вашему поручению сегодня 27 марта в 15 часов дня я явился в Кремлёвскую больницу к товарищу Игнатьеву С.Д. для получения от него адресованного Вам документа.
      Считаю необходимым доложить Вам, что, вручая этот документ, товарищ Игнатьев сообщил мне следующее.
      Он не верил в дело по обвинению Егорова, Вовси и других в террористической деятельности против руководителей Партии и Правительства. Хотя в МГБ и имелись данные об антисоветских разговорах Когана и некоторых других, но не было никаких доказательств того, что эти врачи применяли вредительские методы лечения с целью умерщвления руководящих партийных и советских работников.
      Все мы знали, сказал товарищ Игнатьев, например, о тяжелом болезненном состоянии товарища Щербакова А.С., и, по моему мнению, не было никаких оснований приписывать смерть Щербакова к злому умыслу лечивших его врачей.
      Дело на врачей возникло по инициативе Рюмина, который подал летом 1951 г. заявление в ЦК КПСС о якобы полученных им показаниях арестованного Этингера. Надо сказать, продолжал т. Игнатьев, что это заявление Рюмин подал после того, как однажды, возвращаясь из Лефортовской тюрьмы, забыл в автобусе свой портфель с совершенно секретными документами, и этот вопрос был предметом обсуждения руководством министерства и партийной организацией.
      <<Товарищ Сталин* придал большое значение заявлению Рюмина, и на основании этого заявления начались аресты врачей.>> К тому же Рюминым были проведены врачебные экспертизы, подтвердившие правильность его заявлений.
      Товарищ Сталин говорил мне, что арестованные врачи действовали по заданиям американцев, перед которыми они преклонялись, и требовал, чтобы мы добились от них признаний в террористической деятельности.
      Положение усугублялось тем, что Рюмин поддерживал непосредственную связь с товарищем Сталиным и информировал его по ряду вопросов через мою голову. Причем иногда эта информация была совершенно противоположной тому, что сообщал по этим же вопросам я. Однако товарищ Сталин верил Рюмину.
      Далее товарищ Игнатьев рассказал о роли Рюмина в произведенных осенью 1951 г. арестах ряда ответственных работников МГБ: Питовранова, Райхмана, Эйтингона и др. Осенью 1951 г. я и товарищ Стаханов были вызваны к товарищу Сталину, находившемуся на юге. В разговоре со мной товарищ Сталин спросил, как работают Питовранов, Шубняков и, кажется, назвал еще кого-то, сейчас не помню. Я ответил, что после ареста группы Абакумова наблюдалась некоторая растерянность, но теперь чекисты подтянулись, работают лучше, а что касается Питовранова и Шубнякова, то я считаю их честными людьми, работающими не за страх, а за совесть. На это товарищ Сталин мне ответил: «Слепой Вы человек, ничего не видите, что вокруг Вас делается. Нате читайте».
      С этими словами товарищ Сталин вынул из кармана письмо и бросил его на стол. Это было письмо Рюмина, в котором он писал товарищу Сталину о том, что ряд ответственных работников МГБ являются близкими людьми и подхалимами Абакумова и работают нечестно. Я сейчас не помню всех, о ком писал в этом письме Рюмин, но в нем речь шла о Питовранове, Райхмане, Эйтингоне, Шубнякове, Селивановском и др. Рюмин шельмовал каждого из них в самых резких выражениях без каких-либо конкретных фактов.
      Я возразил товарищу Сталину (неужели посмел? – авт.), сказав, что, очевидно, Рюмин по меньшей мере сильно преувеличивает, так как он работал старшим следователем следчасти, близко с названными им ответственными работниками МГБ ни по работе, ни в личной жизни не соприкасался и вряд ли имеет основания к тому, что он на них написал. Но товарищ Сталин заявил мне, что Рюмин честный человек, принес большую пользу разоблачением врачей-террористов и группы Абакумова и, пожалуй, как коммунист стоит более высоко, нежели я. Затем товарищ Сталин спросил, почему я не назначаю Рюмина начальником следчасти. Я ответил, что начальником следчасти уже утвержден решением Политбюро секретарь обкома товарищ Кидин. На это я получил следующий ответ: «Я такого человека не знаю. Назначьте начальником следчасти Рюмина». (Как секретаря обкома Сталин Кидина, конечно, прекрасно знал. – авт.)
      Затем товарищ Игнатьев сказал, что, зная об ограниченном кругозоре и личных качествах Рюмина, на основе ряда фактов он убедился также в его карьеристских устремлениях.
      Так, например, в одном из разговоров с Игнатьевым Рюмин сказал, что, как он считает, начальником следчасти по особо важным делам должен быть заместитель министра, как это было, по его словам, ранее, когда товарищ Кобулов руководил следствием, являясь одновременно заместителем министра.
      Об этом разговоре, сказал товарищ Игнатьев, он сообщил товарищу Сталину, чтоб объективно показать настоящее лицо Рюмина. Однако товарищ Сталин сказал: «Это чепуха, и Рюмина нужно назначить заместителем министра», что и было сделано.
      По возвращении с юга товарищ Игнатьев получил указание от товарища Сталина арестовать Питовранова, Шубнякова и ряд других чекистов. Причем до этого он имел разговор с Рюминым, который ему сообщил, что с ним недавно лично разговаривал товарищ Сталин и что он, Рюмин, подтвердил всё то, что он писал товарищу Сталину в письме, с которым я был ознакомлен на юге.
      Примерно в это же время товарищ Сталин дал указание товарищу Игнатьеву убрать из МГБ СССР всех евреев. На замечание товарища Игнатьева, что многие из них занимают ответственное положение и, как, например, Эйтингон, лично известны товарищу Сталину в связи с выполнявшимися ими ответственными заданиями, товарищ Сталин сказал: <<«Я и не говорю Вам, чтобы Вы их выгоняли на улицу. Посадите и пусть сидят. У чекиста есть только два пути – на выдвижение или в тюрьму».>>
      В заключение товарищ Игнатьев сказал, что известную ясность в дело о ходе следствия по врачам и сотрудникам МГБ могут внести товарищи Гоглидзе и Рясной, так как сам он почти три месяца болел и может оказаться не в курсе всех дел.
      Я выслушал приведенное сообщение, не прерывая товарища Игнатьева, и в конце спросил, не написал ли товарищ Игнатьев обо всем этом в документе, который он мне передал. Товарищ Игнатьев ответил, что он об этом мне рассказывает только для ориентировки, но всё это, дескать, известно товарищу Л.П. Берия.
 
Начальник Следчасти по особо важным делам МВД СССР,
генерал-лейтенант Влодзимирский
ЦА ФСБ. Ф. 5-ос. Оп. 2, Д. 31, Л. 455-458. Подлинник.
__________________________
      *Здесь и далее метками << >> выделено то, что в машинописный текст документа вписано от руки в заранее отведенные места.


      И после этих документов будем продолжать утверждать, что дедушка Сталин был добрейшей души человек?
      Постыдились бы, Николай Викторович!
      Сообщаю читателям, что этот материал посланный на сайт Н.В. Старикова так и не был опубликован на его страницах! Ещё бы! Он же не подтверждает выводы писателя о сталинской доброте!..

      О тайнах Главного маршала авиации А.Е. Голованова в следующем материале.

      Напоминаем, что оценить представленный материал вы можете не только в комментариях, но и с помощью выставления оценки
ЛУЧШИЙ-ХУДШИЙ  (по пятибальной шкале) и нажав клавишу РЕЙТИНГ вверху страницы. Для авторов и администрации сайта ваши оценки чрезвычайно важны!

 

Добавить комментарий

Комментарий публикуется после одобрения его модераторами. Это необходимо для исключения оскорбительных для авторов комментариев.


Защитный код
Обновить


test
    © 2009-2017 гг.   Все права защищены.
Полное или частичное копирование материалов без согласия авторов и без ссылок на данный сайт ЗАПРЕЩАЕТСЯ и будет преследоваться по закону!

Создание сайта студия "Singular"

каркас для гамакагидролок